Добавить в избранное   Сделать стартовой страницей
Сова — логотип команды «АГА»

Конкурс вопросов «Что? Где? Когда?»
3 тур

Итоги 3 тура

Вернуться на страницу конкурса

Вопросы, присылаемые на 3 тур, должны быть написаны по одному или нескольким из нижеприведённых источников. Присылайте вопросы по адресу konkurs2007@agakaluga.by.ru до 21:00 22 мая.

Напоминаем, что вопросы будут оцениваться по 10-балльной шкале по следующим критериям:

  • Красота — вопрос, на который приятно играть.
  • Оригинальность — вопрос не похож на другие присланные вопросы.
  • Чистота информации — использованы только те источники, которые есть в задании. Использование других источников допустимо, но снижает оценку.

Ёжик в тумане

Тридцать комариков выбежали на поляну и заиграли на своих писклявых скрипках.

Из-за туч вышла луна и, улыбаясь, поплыла по небу. «Ммм-у!..» — вздохнула корова за рекой. Залаяла собака, и сорок лунных зайцев побежали по дорожке.

Над рекой поднялся туман, и грустная белая лошадь утонула в нем по грудь, и теперь казалось — большая белая утка плывет в тумане и, отфыркиваясь, опускает в него голову.

Ёжик сидел на горке под сосной и смотрел на освещенную лунным светом долину, затопленную туманом. Красиво было так, что он время от времени вздрагивал: не снится ли ему все это?

А комарики не уставали играть на своих скрипочках, лунные зайцы плясали, а собака выла.

«Расскажу — не поверят!» — подумал Ёжик, и стал смотреть еще внимательнее, чтобы запомнить до последней травинки всю красоту.

«Вот и звезда упала, — заметил он, — и трава наклонились влево, и от елки осталась одна вершина, и теперь она плывет рядом с лошадью... А интересно, — думал Ёжик, — если лошадь ляжет спать, она захлебнется в тумане?»

И он стал медленно спускаться с горы, чтобы тоже попасть в туман и посмотреть, как там внутри.

— Вот, — сказал Ёжик. — Ничего не видно. И даже лапы не видно. Лошадь! — позвал он. Но лошадь ничего не сказала.

«Где же лошадь?» — подумал Ёжик. И пополз прямо. Вокруг было глухо, темно и мокро, лишь высоко сверху сумрак слабо светился.

Полз он долго-долго и вдруг почувствовал, что земли под ним нет, и он куда-то летит. Бултых!..

«Я в реке!» — сообразил Ёжик, похолодев от страха. И стал бить лапами во все стороны.

Когда он вынырнула, было по-прежнему темно, и Ёжик даже не знал, где берег.

«Пускай река сама несет меня!» — решил он.

Как мог, глубоко вздохнул, и его понесло вниз по течению.

Река шуршала камышами, бурлила на перекатах, и Ёжик чувствовал, что совсем промок и скоро утонет.

Вдруг кто-то дотронулся до его задней лапы.

— Извините, — беззвучно сказал кто-то, кто вы и как сюда попали?

— Я — Ёжик, — тоже беззвучно ответил Ёжик. — Я упал в реку.

— Тогда садитесь ко мне на спину, — беззвучно проговорил кто-то. — Я отвезу вас на берег.

Ёжик сел на чью-то узкую скользкую спину и через минуту оказался на берегу.

— Спасибо! — вслух сказал он.

— Не за что! — беззвучно выговорил кто-то, кого Ёжик даже не видел, и пропал в волнах.

«Вот так история... — размышлял Ёжик, отряхиваясь. — Разве кто поверит?!»

И заковылял в тумане.

Сергей Козлов


Современная концепция суфизма возникла на основе множества европейских источников, включая повествования путешественников и востоковедческие представления о суфизме как о секте, имеющей смутное отношение к исламу. Два понятия, которые лучше всего подытоживают раннее отношение европейцев к суфизму, это факир (арабское слово) и дервиш (тюркское произношение персидского слова дарвиш). Оба слова означают практически одно и то же: факиром арабы называют бедняка, дервиш является персидским словом с тем же смыслом.

Европейские путешественники с XVI века то и дело приводят описание дервишей как нищих, которые, подобно католическим монахам, ведут уединенный образ жизни. Однако в XVIII и XIX веках дервишей увидели в новом, необычном свете. Европейские наблюдатели обратили внимание на группы дервишей, совершающих прилюдно свои обряды. Эти группы становятся известны как танцующие, или вертящиеся, дервиши и воющие дервиши — названия, которые отражают их более всего бросающееся в глаза поведение; европейцы могли рассматривать подобные действия как проявление экзотичных восточных нравов. В приведенных язвительных стихах Александра Поупа: «Так видя в солнце мнимый образец, //До головокруженья пляшет жрец, //Дай Разуму Всемирному урок //И убедись, что ты умом убог», без сомнения, изображен вертящийся дервиш, в котором Поуп видел заблудшего последователя Платона, поскольку считалось, что дервиши отвергают плоть во имя духа.

Слово факир имеет более замысловатую историю, поскольку писавшие на персидском языке служащие державы Моголов в Индии употребляли это понятие для описания как суфийских аскетов, так и немусульманских аскетов, вроде йогов. Британцы заимствовали эту терминологию, и в английском языке XIX века факир почти исключительно означал индусских аскетов, будь то организованные монашеские братства или те, кого британцы называли «бродягами». Случайное сходство этого слова с английским словом faker (мошенник, плут) создало впечатление, что эти аскеты поголовно являются обманщиками и плутами.

В отличие от подобного стороннего восприятия, в своей родной языковой стихии и слово дервиш, и слово факир означали духовную нищету, нищету по отношению к Богу. Как и в иных религиозных традициях, нищета для суфиев была признаком отвращения от мира и обращения к Божественной реальности. «Нищета есть моя гордость», — согласно преданию, сказал Пророк Мухаммад. Так что сообщения путешественников, касающиеся факиров и дервишей Востока, создали портрет, который еще столетие назад стал неким культурным штампом.

Эрнст К. Суфизм. — М.: ФАИР-ПРЕСС, 2002. — С. 22, 23, 26.


Лесной царь

И.Гёте
перевод В. А. Жуковского
Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв, его держит и греет старик.

"Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?" -
"Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:
Он в темной короне, с густой бородой". -
"О нет, то белеет туман над водой".

"Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
Веселого много в моей стороне:
Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
Из золота слиты чертоги мои".

"Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит". -
"О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы".

"Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей:
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять".

"Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей". -
"О нет, все спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне".

"Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой". -
"Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать".

Ездок оробелый не скачет, летит;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок погоняет, ездок доскакал...
В руках его мертвый младенец лежал.
1818 г.

Франц Кафка. Сон

Йозефу К. снилось:

Стоял погожий день и К. захотел прогуляться. Но едва он ступил два шага, как уже был на кладбище. Там пролегали очень искусственные, до неудобного извилистые дорожки, однако он скользил по одной из таких дорожек, словно по бурной воде, в незыблемо парящей позе. Уже издали он заприметил свеженасыпанный могильный холм, у которого ему захотелось становиться. Этот могильный холм оказывал на К. почти манящее воздействие и ему казалось, что ему никак не добраться до него с должной быстротой. Порой же он едва видел холм, его скрывали знамена, полотнища которых развевались на ветру и с большой силой ударялись друг о друга; знаменосцев не было видно, но создавалось такое впечатление, будто там царит немалое веселье.

В то время как он еще направлял свой взор вдаль, он вдруг увидел такой же самый могильный холм подле себя, у дорожки, — еще чуть-чуть и тот бы уже оказался у него за спиной. К. поспешно спрыгнул на траву. Поскольку дорожка под его отрывающимися от нее ногами понеслась дальше, он пошатнулся и упал прямо перед могильным холмом на колени. Двое мужчин стояли по другую сторону могилы и держали между собой в воздухе надгробный камень; едва только появился К., они вонзили надгробие в землю и оно осталось стоять в ней, точно влитое. Тотчас же из кустов вышел третий человек, в котором К. сразу распознал художника. На нем были только брюки и неважно застегнутая сорочка; на голове у него был бархатный берет; в руке он держал обычный карандаш, которым уже, приближаясь, рисовал в воздухе какие-то фигуры.

Этим карандашом он нацелился сейчас на верхнюю часть надгробного камня; камень был очень высоким, художнику совсем не приходилось нагибаться, однако, как-никак, ему пришлось вытянуться вперед, поскольку земляной холм, на который он не хотел наступать, отделял его от камня. Так, на цыпочках, стоял он и опирался левой рукой о поверхность камня. Благодаря одному особенно умелому приему ему удалось добиться начертания обычным карандашом золотых букв; он писал: «Здесь покоится...». Каждая буква выходила четкой и красивой, глубоко врезанной и совершенно золотой. Когда он вывел эти два слова, он обернулся к К.; К., с большим нетерпением ожидавший продолжения надписи, почти забыл о самом художнике, а смотрел только на камень. В самом деле, художник снова принялся писать, однако не смог продолжить своего занятия, что-то было ему помехой, он опустил карандаш и опять повернулся к К. Теперь и К. посмотрел на художника и заметил, что тот находится в большом смущении, однако не мог назвать причину последнего. Вся недавняя живость художника исчезла. Из-за этого почувствовал себя смущенно и К.; они обменивались беспомощными взглядами; налицо тут было какое-то скверное недоразумение, которое ни один из них не мог прояснить. К тому же совсем некстати вдруг начал звенеть малый колокол часовни, но художник только сделал одно движение поднятой рукой и звон прекратился. Через некоторое время колокол опять зазвонил; на этот раз совсем тихо и, без особого требования, тут же перестал; было похоже, что он только хотел проверить свое звучание. К. был в отчаянии от положения художника, он начал плакать и долго всхлипывал в сложенные перед собой ладони. Художник подождал, пока К. успокоится, и решил потом, так как не нашел никакого другого выхода, все же писать дальше. Первый маленький штрих, который он сделал, был для К. избавлением, однако художник, по-видимому, только с крайней неохотой провел его; да и вид у того, что он сейчас писал, был уже не такой красивый, в первую очередь, казалось, начертанному не хватает золотого цвета, блекло и неуверенно тянулись проведенные художником линии; единственно размера хватало новой букве. Это была буква Й, она была уже почти готова, как тут художник яростно топнул ногой по могильному холму, так, что высоко разлетелась кругом земля. Наконец-то К. понял его; просить его отказаться от этой затеи больше не было времени; он изо всех сил стал рыть руками землю, которая не оказывала никакого сопротивления; все казалось подготовленным; только для вида могила была присыпана сверху тонким слоем земли; сразу за ним разверзалась большая дыра с обрывистыми стенами, в которую К. стал погружаться, повернутый нежным течением на спину. Но в то время как его, с приподнятой в затылке головой, уже принимала внизу непроницаемая глубь, вверху огромными узорчатыми буквами бежало по камню его имя.

Восхищенный этой картиной, он проснулся.


Когда губернатор Петербурга Валентина Матвиенко подарила президенту Татарстана выращенного в Ленинградском зоопарке белого барса, г-н Шаймиев припомнил:

— Два-три столетия назад в наших краях впервые вывели породу кошек-мышеловов. Молва об этом быстро разлетелась. И в 1745 году по указу императрицы Елизаветы было велено «сыскать в Казани и доставить в Петербург тридцать самых лучших котов». И мы горды, что наши кошки помогли сберечь сокровиша Эрмитажа.

Статус охранников картинных галерей придала четвероногим питомцам Екатерина Великая. Она же увеличила кошачье семейство до полусотни. И улучшила условия их проживания в музее: за своенравными созданиями ухаживали специальные служители. На прокорм из государственной казны ежемесячно выделялась кругленькая сумма. Царская жизнь охотников за грызунами закончилась с революцией 1917 года. Забота о кошках стала делом добровольным. В первые годы советской власти хвостатых охранников в музее работало меньше, чем когда-либо.

Увы, никто из потомков казанских котов не пережил войны: во время блокады погибли все дворцовые охранники. Впоследствии пришлось объявлять новый набор в службу безопасности. И с 1960-х кошачья династия музея состоит из «коренных ленинградцев».

Нина Петлянова. В когтях службы безопасности.
Новая Газета, № 23, 02.04-04.04.2007, с.32


Стукач

Пётр Саруханов. Иллюстрация к статье «Донос как основной жанр народного творчества».
Новая Газета, № 85, 09.11-12.11.2006, с.24


Итоги 3 тура

Вернуться на страницу конкурса